Он вернулся минут через сорок, радостный, лихорадочный, пружина была спущена, выставил две белые бутылки и тут же налил в два стакана. Антонина нашла в холодильнике полбуханки засохшего хлеба, открыла трехлитровую банку с огурцами.
Не всегда, но сейчас это был для нее единственный выход, чтобы не биться головой об стену. Праздников не было уже давно, года три из шести их семейной жизни. Не только выход, но и лекарство, чаще всего от того, чтобы заглушить бессилие и злость, равнодушно воспринимать его сумасшедшие речи всю ночь, его болтание по квартире, когда смертельно хочется спать и завтра на работу. Она выпивала и сразу становилась понимающей, доброй, ее доброта словно бы передавалась Кольке, он мягчел, успокаивался и скоро засыпал. Тогда она допивала остатки, силы ее удесятерялись, она наряжалась и спеша выбегала в пустые улицы. Широкий проспект был темен, но громады многоэтажек, подсвеченные слабыми огнями окон подъездов, уже не давили, это она будто бы парила над ними, выискивала непотухшие окна квартир, высчитывала этаж, поднималась по лестницам, определяла нужную дверь и звонила.
— Это ничего, что я через окно, правда? — спрашивала она. — Ведь все мы люди, правда?
Чаще всего ее встречали неприветливо, либо женщины с детьми на руках, либо мужчины с красными из-под очков глазами, спрашивали «что надо?» и зло захлопывали дверь.
Но иногда ей везло, двери оказывались незапертыми. Не сдерживая радостной улыбки, она входила в обшарпанную квартиру, с полуразбитой, вытертой до лысин мебелью, кучами грязных тряпок по углам, с засохшими неразрезанными кусками белого хлеба, полусъеденными дешевыми консервами в наспех открытых банках, коричнево-красными жирными пятнами на кухонном столе, измятыми вилками и тупыми ножами.