Антонина не видит, как отвратительна она в эти минуты. Безысходность придавила ее окончательно, только сейчас осознанная ею. Назад ничего повернуть нельзя, нельзя жить и хоть в чем-то не участвовать, прежде всего самой в себе. Она то и дело сжимает голову ладонями, короткая стрижка ее стоит дыбом, разжиженный слезами и соленым соком прикладываемых к вискам огуречных долек крем течет по лицу, образуя грязно-розовые бороздки, обнажая желтизну подглазиц. Серые глаза ее замутились, потеряли правильную полуокруглость очертаний. Она не знает, где начало, и потому не видит конца.

Ей кажется, что все случилось только неделю назад, когда они с Колькой отправились на день рождения к Вере Барской, не винить же ей во всем непьющих родителей, из-за которых она не знала, как опасна и клейка эта трясина. Была суббота, и посидели хорошо, но недолго.

— Почему ты нас выгнала? — спросила она потом у Веры.

— Да гостей я ждала, а вы перепились раньше времени. И не выгнала я вас, отправила как людей. Поняла?

— А мы не гости? — бесполезно спрашивала Антонина.

— Нормальных людей я ждала, поняла? — Вера запоздало злилась. — Придут, думаю, и увидят чуть не притон, тебе песни петь надо, Колька дичь несет.

Она вывела их на остановку, такси не было, поймала частника, сказала адрес и дала пятерку.

В машине было накурено и душно, двое молодых мужчин сидели на передних сиденьях, город уже оплетали сумерки, окна загорались первыми огнями, скорость была неимоверной, Колька тут же уснул. А Антонина почувствовала ту опьяняющую, бьющую в грудь до боли свободу и силу, когда хочется пробежать от начала и до конца погрязший в серости мир, расширить и углубить его до бесконечности, объяснить ему его самого и саму себя.

Кольку они высадили у их подъезда. Антонина из машины не вышла, лишь попросила мужчин (как их звали, не помнит) поднять его на четвертый этаж и завести в квартиру.