Тетька Анька приходит два раза в месяц. Сначала ночью, скребется, звонит и тычется в дверь, воняет свежим перегаром и лезет целоваться:
— Тоня, Тонь, а куда же мне деться? Ему не хватило, не может уснуть, орет сам с собой. Соседка в стенку стучит. Она одинокая, ей завидно.
— Сколько? — Антонина каждый раз сердится и не может не дать, деньги у нее почти всегда есть, Колькины родители ни на что не скупятся.
— Десяткой теперь не обойдешься. Две надо. Она глухая, как тетеря, до одиннадцати продает, потом аппарат из ушей вынимает. Но я ее подниму, я знаю. Я фонариком ей в окошко, у ней кровать напротив окошка. Окошко низко, барак. — Тетька Анька достает из кармана передника фонарик, приставляет его себе к лицу и идиотски хихикает.
Получив деньги, она не уходит, несет что попало, то ревет и жалуется на свою неудавшуюся жизнь, то начинает рассказывать, какой у нее Сашка до сих пор ласковый, какая она верная, за сорок лет ни разу его в милицию не сдала.
— Эх, Тоня. — Она понемногу трезвеет. — Пишешь все про кого-то. А ты про меня напиши. Я в шестнадцать лет в город этот приехала, чтоб от голодухи сбежать, шестеро нас у мамы было, тятя погиб. У станка до пенсии стояла, с дураком своим в барачной комнате на две семьи маялась, а дочка моя умерла. Умерла девочка, махонькая такая, окрестить не успели. Потом свою комнату дали, помене да подырявей. А теперь что мне не пить, квартира у меня благоустроенная. Сто пятьдесят с пенсией выходит, в столовой меня уважают, где Сашка машину разгрузит, подшабашит. Да, и пью, на свои, заработанные! — кричит она, будто Антонина в чем-то ей возражает.